Вспоминая о своей бабушке автор передает - Дневник садовода parnikisemena.ru
6 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Вспоминая о своей бабушке автор передает

Убираясь в бабушкином доме, я нашла сокровище, хранящее в себе воспоминания о событиях давно минувших лет

Каждый в детстве мечтал найти клад, и я не была исключением. Мы даже делала специальные «секретики» с подружками и рисовали к ним карты. Картами потом менялись и отправлялись на поиски сокровищ. Я и не предполагала, что спустя много лет найду очень дорогое для моей семьи сокровище…

Годы шли и времени на развлечения становилось все меньше. Так, незаметно для себя, мы повзрослели и эти игры с кладами остались в прошлом.

Мне было 14 лет, когда умерла моя бабушка. Тогда было тяжёлое время для всех, родители работали и день и ночь, чтобы прокормить семью и поставить нас с братом на ноги. Поэтому после смерти бабушки, ее дом в деревне просто закрыли и иногда просили соседку заходит присматривать за домом.

С тех пор прошло больше 15 лет, я вышла замуж и родила сына. Родители, устав от городской суеты, решили переехать жить в бабушкин дом. Взяв сына с собой, я поехала с родителями, чтобы помочь разобрать старые вещи и прибраться в доме.

Дом был старый, но крепкий, и поэтому, даже спустя годы, он сохранил достаточно приличный вид. Деревня находилась в часе езды от города, и родители несколько дней перевозили вещи, я же оставалась на хозяйстве. Сыну, в его 8 лет, все был в новинку. Он быстро подружился с соседскими мальчишками и целыми днями пропадал на улице.

Сегодня родители опять собрались в город, и мы, быстро позавтракав, разошлись каждый по своим делам. Сын убежал гулять, родители уехали за оставшимися вещами, а я взялась разобрать бабушкину комнату.

Я достаточно хорошо помнила ее. Всегда строгая, она любила строить нас с братом, отчего мы частенько придумывали причины, чтобы не ехать к ней. Я никогда не видела, чтобы она проявила слабость, и в воспоминаниях она осталась жёсткой и немного ворчливой старушкой.

Открыв дверь, я тихо зашла в бабушкину комнату. Все лежало так же, как и при ее жизни. Запах «старости» до сих пор стоял в этой комнате. Я открыла окна и стала собирать в коробку старые газеты и посуду, параллельно протирая пыль. В дальнем углу комнаты стоял старый деревянный сундук. В детстве мы всегда хотели заглянуть в него, и узнать какие же сокровища он хранит. Я провела рукой по крышке сундука и внутри проснулось детское любопытство. Не без труда я открыла сундук. Как я и ожидала там было много всякого хлама — мыло, свечи, деревянные ложки, какое-то древнее выбеленное постельное белье и отрезы ткани… на самом дне сундука я нашла небольшую, размером с альбомный лист, деревянную шкатулку. Взяв ее в руки, я села на диван. Внутри оказались старые фотографии, с которых на меня смотрели незнакомые мне люди. На некоторых с огромным трудом я указана совсем молодую свою бабушку. Кроме фотографий в шкатулке лежали несколько тетрадей с цифрами 1,2,3 на обложке.

Я открыла первую тетрадь и на глаза поступили слезы – это был дневник моей бабушки… она начала вести его, когда ей исполнилось 14 лет. Почерк в тетрадях периодически изменялся, то в силу возраста, то в силу эмоций, когда она писала о радостном буквы, были ровными и крупными, если же она была расстроена или зла буквы начинали скакать по строкам.

Взяв стопку тетрадей, я погрузилась в чтение. Не могу точно сказать, сколько часов я просидела, читая бабушкины дневники, и сколько слез выплакала, но, когда я закончила читать последнюю тетрадь, на улице уже начинало потихоньку темнеть.

Бабушка вела дневник с 14 до 20 лет, пока ее не выдали замуж. И в этих воспоминаниях она предстала передо мной совсем другим человеком. Совсем девчонкой, насильно выданной замуж ее отчимом, бабушка часто вспоминала о своей первой любви. Писала, что с мужем она постепенно поладила и рада, что в итоге он оказался хорошим человеком.

Бабуля открывала свое сердце лишь этим тетрадкам, и рассказывала свою настоящую историю, мало чем отличавшуюся от того, как живём мы сейчас. Была и любовь, и злость, слезы, радость, протест и ненависть, смирение и принятие…

Позже, я показала эти записи моей маме, и она тоже со слезами на глазах читала записи своей мамы.

Прошло уже несколько лет, а я до сих пор храню эти дневники для своих детей и в будущем внуков. Это как вечная память о настоящих человеческих отношениях и чувствах предков моей семьи, которые, несмотря на прошедшие года, остаются, как никогда, актуальными.

Детские воспоминания. Про моих бабушек

У меня, как и у любого ребёнка, было две бабушки. И как у многих детей, если уж говорить честно, одна бабушка была любимая, а вторая не очень любимая. Конечно, любимая бабушка – это мамина мама. Почему конечно? Я понимаю, что есть исключения из правил, и есть семьи, где в отношениях между свекровью и невесткой есть любовь, и бабушки обожают внуков, внуки бабушек и жизнь у них сладкий мармелад. Но давайте будем честны: чаще всего любимые бабушки – это мамины мамы.

Моя любимая бабулечка. Она была похожа на добрых бабушек со старых советских мультфильмов: толстенькая, с седой гулечкой на голове, в платочке и передничке. От неё всегда пахло сдобным тестом и любовью. Есть запах у бабушкиной любви. Он не похож на запах родительской и мне так его не хватает: там и сладкий ванилин и корвалол, фруктовые карамельки и валерьянка, аромат сушеных яблок и что-то ещё совершенно неопознаваемое.

Читать еще:  Можно ли поминать едой на кладбище

Очень часто мамочки жалуются, а иногда и вовсе негодуют о том, что бабушки излишне балуют детей, всё позволяют им, закармливают. Да так всё и было! И это были мои самые сладкие, самыё тёплые дни. Я знала, что мне можно всё: доставать хрустальную посуду из секции и играть в ресторан, перетрясать шкатулки с украшениями и шкафы с нарядами, прыгать на кроватях, бросаться подушками – короче, всё то, что дома было строго запрещено. Бабушка всегда разрешала по-настоящему помогать на кухне, с настоящим ножом, резать и чистить. Ну а накормить ребёнка – это наивысшая цель. Пирожки, пончики, блинчики, оладушки, булочки – обязательно, каждый день.

Да, бабушки должны баловать и любить своих внуков, а родители пусть воспитывают. Пусть бабушка лечит внуков чаем с малиной и кормит пирожками. А мама может лечить или не лечить ребёнка таблетками, кормить здоровой и полезной едой, одевать по-погоде. Это всё такие мелочи. А то тепло, та любовь, та нежность – это так важно, это на всю жизнь, это воспоминания, в которые ты всегда можешь окунуться от всех жизненных тревог. Родительская любовь она другая, она более требовательная: ты должен быть хорошим ребёнком, хорошо учиться, не драться и не пачкаться, не обижать своих братьев и сестёр, помогать маме и д. р и п. р. Бабушке ты должен только одно – хорошо кушать, а она будет сидеть напротив и ласково улыбаться, а если нет аппетита – тревожно вздыхать и трогать лоб сухой тёплой ладонью.

Моя бабулечка! Как мне тебя не хватает! Никто никогда не любил меня так как ты: за мою лень; за мои проказы; за детские шалости и нелепые обманы; за перепачканные вещи и вечно сбитые коленки; за разбитые тарелки и сгоревший ковёр на полу; за бесчисленное число диких животных, которое я хотела одомашнить именно у тебя дома; за вшей, которых я принесла из школы и тебе пришлось обрезать свою седую гульку; за то, что я просто была твоей внучкой. И мне никогда не нужно было быть лучше для тебя.

Моя бабушка прожила очень долгую жизнь. Она не дожила 2 месяца до 100 лет. А я так мечтала о её юбилее. Чего только не пережила она за свою жизнь: революция, война, голод, болезни, смерть детей, предательство мужа. Хорошего было мало. Из шестерых её детей ни у кого жизнь не сложилась счастливо, двоих она похоронила. И внуков было всего трое, точнее три внучки. С мужем, моим дедом отношения у них были очень странные. Я никогда не видела, что бы они даже разговаривали. Он погуливал от неё всю жизнь, пил, деньги уходили мимо семьи, а дети голодали.
А сколько историй я слышала от бабушки. Я так любила слушать, а она
рассказывать, всегда по-взрослому, иногда не понятно, но всегда интересно:
о том, как она родила третьего сына в поле, и на следующий день – опять в поле, и ребёнок с ней;
о том, как в войну прятали цыган в подполе, а цыганка научила гадать её на картах. И бабушка частенько раскладывала карты, видела в них что-то, качала головой, но никогда никому не рассказывала, что же они ей рассказали;
о том, как умерла её дочка в 6 лет от тифа, а до этого за день бабушка видела над колыбелькой дочки полупрозрачную женщину в белом;
о том, как дед ушёл в партизаны, а вернулся не к ней;
о том, как она пришла в дом к свекрови, и первый раз дед поймал её на сеновале через пол года после свадьбы, а через 9 месяцев родилась дочка.

И ещё много-много о чём. О том, что сейчас может показаться вообще невероятным. И если бы у меня был шанс ещё раз увидеть свою бабушку — я бы ни о чём её не спросила, её жизнь для меня понятна, она была трудна и сложна. Я слышала её все истории по много-много раз. Я бы просто обняла её и вдохнула её запах. Мне так её не хватает.

shabdua

Любовь и Родина моя-святая Русь

Воспоминания о бабушке – это самые живые и самые светлые воспоминания моего детства. Светлы они и в переносном, и даже в буквальном смысле слова.

Яркий зимний день на пороге весны, воскресенье. Сегодня бабушка водила нас, внуков, причащаться за ранней обедней. Нас разбудили непривычно рано, затемно, совсем, нам казалось, ночью. Умывшись и надев приготовленные с вечера рубашки и курточки, мы, не завтракая, пустыми московскими улицами пошли в церковь. Было темно, на небе виднелись звезды, морозило. А сейчас, когда мы возвращаемся, — повсюду солнце, чувствуется март.

Дома – поздравления, накрытый белоснежной скатертью стол, роскошный по военному времени завтрак. У всех радостные лица. И особенно светлая – и ясностью глаз, и освещающей лицо улыбкой, и солнечными зайчиками в седых волосах – бабушка, торжественная, счастливая. Морщины на ее лице стали как-то незаметны, и зашедшая за чем-то соседка удивленно говорит ей: «Евдокия Романовна, а ведь вы сегодня помолодели». И надо видеть, с какой доброй и скромной улыбкой бабушка машет рукой – дескать, полно вам! Скоро ей опять на кухню, в кладовку, но сейчас – ее время, ее праздник.

Читать еще:  Как поминать некрещеного

Еще мне вспоминается лето. Мы все в деревне – у дедушки, заштатного

священника. Сегодня чьи-то именины, собрались родные, гости. Нам, детям, сегодня меньше внимания, целый день мы где-то бегаем без надзора, во время обеда стол для нас накрывают отдельно от взрослых, после обеда разрешают не спать, и сейчас мы увлечены какой-то игрой – словом, сегодня всё необычно. Жарко, мне давно уже хочется пить, но я боюсь упустить что-нибудь интересное. Наконец все-таки упрашиваю ребят, чтобы без меня не разрушали крепость, и опрометью бегу в дом. Взрослые собрались на террасе за чаем. Бабушка в простенькой, но, как и всегда, идеально чистой, отглаженной белой кофточке, с милой стариковской улыбкой, посмеиваясь сама над собой, о чем-то рассказывает. Я подбегаю и прижимаюсь к ней, мне не до разговоров, мне нужно скорее возвращаться к ребятам. От нетерпения я дрыгаю ногой, а бабушка, слегка обняв меня, все продолжает о чем-то говорить. «Бабушка, бабушка. », – скороговоркой бормочу я и тормошу ее. «Ну, что тебе, дедушка?» – баском говорит она и приближает ко мне лицо с добрыми, ясными глазами.

Много таких отрывочных воспоминаний детства полны для меня тепла и света.
+ + +
Это просто счастье, что именно моя бабушка вводила меня в жизнь. Она была убежденной и просвещенной христианкой, она открыла мне Бога и научила любить Его. Бабушке был совершенно чужд тот безнадежно-равнодушный взгляд на религиозное воспитание детей, который теперь нередко встречается у пожилых людей. Всегда, несмотря на противодействие и даже подчас оскорбления, она старалась делать, как она говорила, дело Божие. И какой такт, какое благородство, какой высокий личный пример жизни, христианского характера она при этом показывала!

Поистине свет ее светил пред людьми, и они, видя ее добрые дела, прославляли, может быть, бессознательно, сами того не зная, общего нашего Небесного Отца.

Главное, что привлекало в бабушке, – это ясность и цельность ее духовного облика. Скромная русская простота, – и в то же время удивительное изящество души (у меня почему-то образ бабушки ассоциируется с простенькой и милой травкой наших лугов – «богородициными слезками», которую сама бабушка очень любила). Участливая стариковская доброта, благодушие, мягкая шутливость, уступчивость в мелочах – и прямота, твердость во всём действительно важном. Нас, внуков, она никогда не баловала, но и не ворчала без толку. И никогда никакой фальши, никакого ханжества. Дети всё это ясно чувствуют.

Бабушка никогда не кривила душой, слово ее было правдиво и твердо. Такая независимость, самобытность теперь нередко вытесняется в человеке выгодным приспособленчеством к стандартам, общепринятым взглядам и влияниям, которым он постоянно подвергается извне (детский сад, школа, работа, радио, телевидение, печать). Бабушка избежала такой духовной стереотипности. Но надо заметить, что ей было чуждо и обычное для стариков ворчливое сожаление: вот-де, в наше время было не то, что теперь, а куда лучше. Она радостно признавала все то действительно хорошее, что дает сейчас людям жизнь.

А ее собственная жизнь была куда как нелегка! Бедная крестьянка Симбирской губернии, она совсем еще молодой осталась вдвоем с маленьким сыном (моим будущим отцом), и до самой революции, около двух десятков лет, ей пришлось жить в кухарках, главным образом, как я помню из ее рассказов, в больших волжских городах: в Нижнем, Казани, Самаре, Саратове, Астрахани. «Хозяевами» ее была семья адвоката. И вот знаю, что это может показаться преувеличением, но все-таки скажу, что вряд ли я встречал другого человека с такой цельной внутренней и внешней культурой, как эта бывшая крестьянка-кухарка. Замечателен был ее интерес к знаниям – тот трогательный интерес и безкорыстная любовь простого человека к знанию, которые теперь то ли не очень бывают заметны, то ли стали реже встречаться.

Несмотря на пресловутый закон о «кухаркиных детях», бабушка вывела своего сына в студенты Казанского Императорского (как тогда говорили) университета. Помню, когда у нее выдавалась свободная минута, она любила почитать. Она как-то очень умно и полезно знала русскую культуру, вернее – жила в ней, органически с нею сжилась. Не всегда она могла дать исчерпывающие ответы на мои безконечные детские вопросы, вопросы современного школьника, но я чувствовал: самое главное она знает, даже когда простодушно отвечает: «А я, внучек, этого не знаю». Чего стоил один ее разговор – мудрая, простая русская речь, живая и неизменно честная.

Теперь я понимаю, что такая уверенная оценка духовных ценностей выработалась у бабушки благодаря ее ясному христианскому миропониманию. Ее разум был просвещен светом Христовым, и никакие хитросплетения жизни не могли ее запутать.

Перед самой войной у нас случилось несчастье: тяжело и надолго заболел отец. Целых шесть лет он, сам врач, понимавший свою обреченность, был прикован к постели. А это были годы военных лишений, когда и все почти вокруг нас жили трудно, впроголодь. Не хочется вспоминать, как тогда пришлось жить нам.

А пожалуй, нет – хочется. Странно сказать, но даже об этом тяжелом времени остались какие-то детски неконкретные воспоминания как о чем-то беспечальном, наполненном живым интересом. То есть я могу ясно вспомнить о многих печальных событиях, например о потере карточек на продукты, но это я вспомню только нарочно, а так, подсознательно, оставшееся от прошлого – все-таки светло.

Но на бабушку тогда легли основные домашние заботы обо всем семействе, включая трех малолетних внуков (один из нас тогда, в начале войны, был еще грудным ребенком). Нужно ли говорить о том, как тяжело ей тогда приходилось! Но уныния не было. Только иногда она говорила непонятные мне тогда слова: «Бог посетил нас».

Читать еще:  З ноября родительская суббота

Часто бабушка была вынуждена просить о чем-то других, и я, в то время очень застенчивый, гордый и обидчивый мальчик, всегда удивлялся тому, как просто и достойно она это делала и как охотно все шли ей навстречу.

Бабушка и сама любила – именно любила – помогать другим. Так, из своих буквально нищенских в то время средств она очень спокойно, как нечто само собой разумеющееся, отделяла некоторую часть нищим, которых в то военное время было великое множество, особенно при московских храмах.

Уважали бабушку все. Это единодушие, пожалуй, даже удивительно, если учесть, с одной стороны, ее прямой характер, а с другой – тот «коллектив», в котором мы жили. Наша коммунальная квартира представляла собой старинный барский особняк в центре Москвы (в шестидесятых годах его снесли). В коридор выходило десятка два комнат, и жили в них самые разные люди: здесь были и профессор математики, и безнадежный, худющий, как скелет, алкоголик, спортсмен-чемпион, дворник, дряхлеющая представительница аристократической фамилии и многие, многие другие. Кухня же была общая, на всех – одна длинная раковина с двумя кранами. Рассказывать о том, что происходило в такой квартире, не буду: это и увело бы в сторону, да и, как говорится, не нахожу красок.

Мы, дети, подростки, были в курсе всех квартирных страстей. Но я не помню случаев, чтобы в самозабвенной баталии принимала участие бабушка. Напротив, к ней обычно обращались после безплодных споров. «Евдокия Романовна, рассудите нас», – говорят ей, бывало. Она слушает, неодобрительно качает головой, а потом мягко, но твердо скажет: «Судить вас меня никто не ставил, а сделать нужно все-таки вот так, так будет справедливо». И спорившим нечего было возразить. Кто-то из них оставался, может быть, недовольным, но – худой мир лучше доброй ссоры. Придя после этого в комнату, бабушка в ответ на неудовольствие кого-нибудь из моих родителей («И сколько можно этим заниматься! Как не надоест связываться!») с удивленно-виноватой улыбкой отвечала: «Да ведь как же иначе? В Евангелии-то что сказано о миротворцах?»

Без громких фраз она делом, самой своей жизнью, бодростью в несчастьях, неизменной благожелательностью показывала, какими бывают настоящие христиане. Людей влекло к ней, и без какой-либо специальной словесной проповеди она оказывала на них, как я думаю, очень сильное религиозное влияние. В субботу перед всенощной к бабушке то и дело стучались соседи: «Евдокия Романовна, возьмите поминание!» Все поминания – а их насчитывалось штук пять (причем давали их иногда люди, о которых никто этого и не подумал бы), – все поминания бабушка складывала в чистейший холщовый мешочек, в котором на следующий день она приносила от ранней обедни просфоры.

Бабушка никогда не наказывала меня и не пугала наказаниями (насколько я помню), но мои проступки она настолько серьезно принимала к сердцу, что для меня заранее лишались сладости многие запретные плоды. Огорчить бабушку было неприятно, и, скрепя сердце, я вынужден был отказаться от набега на чей-то сарай в углу двора, и от «мужского» разговора с ребятами, и от многого другого.

Не знаю, чем это объяснить, но в детстве между мной и братом нередко вспыхивали по пустякам ожесточенные споры, переходившие иногда в драки. Бабушка вмешивалась, «увещала», примиряла и обязательно требовала самого трудного для меня: чтобы мы помирились, обнялись. У брата был открытый, общительный характер, он быстро мирился и на всё соглашался, а я, бывало, насупившись, только отрицательно мотаю головой. Бабушка подталкивает меня к брату и, нагнувшись надо мной, тихонько просит: «Ну же, если любишь меня, обними его».

Как никто другой бабушка могла вникнуть в мои интересы. Может быть, это и естественно, ведь она приближалась к тому, чтобы по евангельскому завету – как ребенок – перейти в иную жизнь, в Небесное Царство.

И уже здесь, на земле, она получила, думается, свою первую награду: радостную умиротворенность души, проявлявшуюся иногда даже в ее внешности.

Эта умиротворенность наложила свой отпечаток и на ее кончину. Смерть бабушки была такой «непостыдной и мирной», что я не могу себе представить лучшего конца земного пути человека, готовящегося к «доброму ответу на Страшном Судище Христовом». Она тихо скончалась ранней весной, в самый день Ангела моего отца (тогда уже покойного), в теплый и светлый день святого Алексия, человека Божия. За несколько часов до ее смерти я сидел у большой старинной голландской печи, рядом с сундуком, на котором за занавеской всегда спала бабушка. Последние дни ей нездоровилось. «Боря, почитай мне», – тихо попросила она. Я раскрыл на закладке лежавший сверху в стопке книг Новый Завет и начал читать главу из Евангелия от Иоанна о воскрешении Лазаря. Подняв от книги голову, я увидел на глазах у бабушки слезы. «Бабушка, что ты? Больше не читать?» Она медленно положила руку мне на голову и, как будто не слыша моего вопроса, тихо и одушевленно прошептала: «Боря, всегда помни и люби Его». И на мой недоуменный взгляд горячо пояснила: «Его – Христа Спасителя!» Помолчав немного, она попросила: «Почитай-ка мне, внучек, еще вот это», – и указала глазами на лежащую здесь же книжечку – акафист святому Алексию, человеку Божию.

Вечерело. Лучи заходящего солнца мягко освещали комнату. За приоткрытой форточкой стихал воробьиный гомон, уступая месту негромкому перезвону весенней капели. А бабушка радостно слушала.

Ссылка на основную публикацию
ВсеИнструменты
Adblock
detector